ВОСПОМИНАНИЯ О МОЕМ ДЕТСТВЕ. Часть 1 «Отец».

Статья эта поначалу может показаться просто исповедью, воспоминанием о моем отце. Но это не только исповедь. Мне очень важно показать, как из ранних впечатлений девочки об отце создается ее архетип мужчины на всю жизнь. Как из семьи формируется закладка самовосприятия человека, и как это самовосприятие проецируется на все дальнейшие отношения с миром.Когда мне было семь лет, я помню, что мои мать и отец уже не жили вместе. Но, удивительно, как эпизодически появляясь, он умудрялся в меня вдыхать столько веры и любви. Почему мужчина со страшным прошлым так трепетно общался со мной, всегда называл меня «дочурка», «моя принцесска», «моя красивая девочка», «Зайчик». Я не помню от отца других эпитетов в свой адрес. Как вообще он остался настолько вменяемым, чтобы чувствовать и без опаски выражать такое количество нежности?

Гена Янковский

Когда моему отцу было шесть лет, а его младшему брату четыре или пять, их отец (мой биологический дед) застрелил их мать (мою биологическую бабушку), расстрелял соседей и затем застрелил себя. Четыре трупа. Я не буду в этой статье разворачивать попытки анализа, что происходило с психикой этого мужчины, поскольку статья не об этом. Сейчас касательно этого события просто голые факты без примеси эмоциональных описаний. То есть, это скорее анализ того, что творилось с моим отцом, и какое влияние оказало на мою жизнь. Итак, мой биологический дед из охотничьего ружья расстрелял свою жену Зою, и эта окровавленная расстрелянная женщина из подъезда ползла в квартиру к своим детям, моему шестилетнему отцу и его младшему брату. Этот дед (ему тогда было не больше 30 лет) побежал за ней и собирался расстрелять и детей. Но маленький Гена, мой отец, успел втащить в квартиру мать и в последний момент перед носом этого обезумевшего человека захлопнуть дверь на щеколду. Тот остался за дверью и тут же застрелился. Два маленьких ребенка остались с умирающей истекающей кровью матерью. Она умерла на руках маленького Гены.

Мальчиков забрала к себе их бабушка, мать этой погибшей Зои. «А куда делись родители моего папы, а почему папу с его братиком растила только бабушка?», - я помню, что в возрасте лет шести задала этот вопрос, и в доме повисла пугающая тишина. Взрослые словно оцепенели, потом стали испуганно переглядываться, и я детским чутьем прямо физически ощутила, леденящими мурашками по спине, что здесь запрятано что-то чудовищное, о чем больше нельзя спрашивать.И при всем при этом вот этот изломанный человек, на руках которого умерла мать, так хорошо понимал, что ребенка не воспитывают, что с ним общаются, его поддерживают, в него верят. Откуда он это знал?! Почему он так нежно обращался со мной?Потом он пил, пьяный буйствовал, дрался с мужиками, и его выслали из города. Он уехал в Читу, на родину.

Моя мать вышла замуж. Тогда начался страшный период моего выживания в отношениях с вечно орущим на меня отчимом. В эти годы я чувствовала, как во мне будто разрастается какая-то огромная сила ненависти, обобщающая всех мужчин в единое олицетворение зла. В этот период и рождаются устойчивые нервные связи, когда ребенок заключает про себя: "Дяденька - это плохо, это опасно. Я буду любить только тетенек". Так, именно так, и формируются связи в психике так называемых геев и лесбиянок, а в действительности глубоко больных несчастных людей. Все они - вчерашние дети, которые по разным причинам заключили про себя, что выживать в однополом партнерстве безопаснее, чем в разнополом. Ребенок это решение не формулировал себе словами, он даже не помнит, что в его жизни был факт принятия такого решения. Но он был!

Как же у меня, девочки, которая испытывала такую жгучую ненависть к мужчине, пришедшему в их дом, истошно орущего на нее каждый день: "Вставай, скотина, уже семь часов утра!", как такая девочка не утратила веру в образ мужчины? Почему ей продолжали нравиться мальчики, если она в какой-то момент стала смотреть на них с ужасом затравленного зверька? Какой противовес должен был быть в формировании убеждений ребенка, чтобы это не вылепилось в комок верований, который коренным образом смещает самоидентификацию человека настолько, что он вообще сбит с толку, кто он, в каком теле, к кому его повлечет. Но мой отец был этим противовесом

Помимо утраты веры в мужской образ, я утратила и образ матери-заступницы, ведь мать для ребенка - это именно та, которая обережет, защитит. Она - обволакивающая убаюкивающая вселенная. И вот крушится вселенная, всё крушится, когда один взрослый совершает активное насилие, а другой взрослый, который был олицетворением всесильной опоры и защиты, вдруг отрекается от ребенка через свою пассивность, когда делает вид, что не видит происходящего.Я много говорила о том, что неделание часто бывает таким же чудовищным, как и делание. Пассивность там, где совершается страшное - это такое же насилие. В тот момент, когда психически больной отец снимает на камеру, как его трехлетний сын одержимо трясет забор, чтобы сидящая на нем кошка упала, в этот момент поощряет и формирует в ребенке кайф будущего живодера не только этот самый больной отец. Отнюдь! Пассивная мать, отрекающаяся в этот момент от ребенка, в котором на ее глазах поощряют удовольствие от насилия, она в этот момент такой же активный участник события, такой же разрушитель судьбы ребенка, как и этот психически изувеченный мужчина, его отец.

Вернусь к своей истории. Так откуда у девочки из такой семьи были силы жить, именно жить, изучать, пробовать, бросать то, что чуждо, не идти на поводу у исполнительного общества, которое пытается изо всех сил заставить тебя также покориться, заткнуться, сидеть тихо за партой, делать, что сказано, называть черное белым. Откуда у ребенка, у которого был такой отчим, и мать, на все закрывающая глаза, откуда были такие силы Жить, а не гнить, не прозябать. Во всем этом детском кошмаре отвергнутости и ненужности я постоянно ощущала незримую руку отца. Почему я акцентируюсь на этом? Потому что дело не в моей личной банальной истории униженного ребенка, коих ох как много кругом. Но я хочу сделать акцент на том, что именно до шести лет происходит закладка всего фундамента самовосприятия ребенка. Все ключевые аспекты мировоззрения ребенка копируются от родителей именно от рождения до шести лет! Школа по сравнению с этим железобетонным костяком – добивание ребенка деревянным молоточком, разве что нашлифовка боли на уже сформированный «скелет» самовосприятия. Но оговорюсь, это не значит, что мы должны теперь упоенно воздыхать: «Ах, мой внутренний ребенок необратимо изувечен!» - и ничего с собой не делать. Это не так, это не непоправимо. Всё поправимо! Только очень трудно.

Зоя Янковская. 7 лет

Маленькой я ощущала, что фундамент любви ко мне моего отца был всей несущей конструкцией остальной уродливой архитектуры, которая надстраивалась уже при появлении моего отчима. Ни эмоциональный холод моей матери, ни агрессия отчима меня не утопили, не превратили в аморфного овоща, несмотря на то, что я периодически наблюдала в себе громкие мысли о суициде, а спустя годы стала пить.Пишу я эти строки именно потому, что хочу показать, как велика сила эмоционального участия родителя в жизни ребенка, когда вокруг больше никто никогда не выражал маленькой одинокой девочке такого уважения и восхищения, как отец, который, казалось бы, был в ее жизни совсем недолго. Отец – это первый мужчина, это прообраз всех остальных мужчин, которые потом встретятся на пути выросшей девочки. До самой своей смерти он писал мне письма. Много писем. И в переписке этой между строк всегда звучала невыносимо щемящая печаль того маленького мальчика, который так хотел, но был бессилен, защитить от гибели свою мать, бьющуюся в предсмертных конвульсиях.

До развода родителей я наблюдала кошмарные сцены, когда он пьяный срывал со стен ковры, и выл, неистово выл, как раненый зверь, и кусал себе кулаки и втыкал их себе в рот, подобно кляпу, чтобы заткнуть себя, заткнуть в себе этот неутихающий ужас потери, непрерывно воспроизводящейся в его истерзанном сознании. Ведь я могла бы испугаться так, что навсегда этот человек олицетворял бы для меня совершенно безумное и опасное существо. Но подсознание ребенка на фоне всего тогдашнего отчаяния и одиночества, за неимением другой поддержки, вылепило образ именно оберегающего отца, в котором нуждался ребенок. Чтобы выжить, отрезая эпизоды, связанные с образом разрушительного отца, я многократно перечитывала его письма, тем самым неосознанно делая его образ глянцево-отшлифованным, надежным. Я хорошо помню, хоть и не могу описанием передать это чувство растущей во мне фантазии о сильном папе, веры в то, что я сама же в себе пестовала.

Это я к тому, что не было реального отца, который был моим спасителем, равно как и не было матери, этакой снежной королевы, которая отстраненно глядит куда-то мимо творящегося надо мной насилия. То есть, пока мы воздыхаем: "Эх, у меня не было хороших родителей, а вот у кого-то были", это означает, что мы просто оставляем себя в состоянии заморозки примитивного, вечно обиженного носителя своей кондовой правоты, который с ворохом своих обид сидит и снисходительно ждет явления какого-то спасительного чуда. Ведь именно из этого состояния сознания писались сказки про ужасных монстров и добрых мОлодцев. Даже в индийском кино уже нет настолько однобоких противопоставленных образов законченных злодеев и спасителей, пышущих великодушием. Так нам-то сколько еще оставаться в состоянии инфантильных максималистов, которые делят мир на злых и добрых людей?

Нам важно изучить лабиринты психики, увидеть, как формирование нейронных цепей поразительно схоже с процессом вязания полотна, где одна петля состоит из другой. Изучить себя, родителей изучить как ЛЮДЕЙ, как просто людей, со всеми их проявлениями, со всей их растерянностью перед жизнью, непроглядным чувством вины, желанием и, вместе с тем, неспособностью любить и т.д.Пока мы во взрослом состоянии продолжаем не людей видеть, а их идеализированные образы, пока не увидим в каждом человеке лет на 20 постарше вероятностного биологического родителя, и не осознаАем, что любой из них передал бы нам в наследство примерно одинаковый комплекс больных коллективных верований, мы будем оставаться глубоко незрелым обществом. Мы будем всю жизнь до самой смерти искать своих спасителей-родителей. Будем искать их всюду, во всех формах отношений, с партнерами и детьми, в разных сообществах, религиях, сектах, везде будет постоянно фигурировать это грызущее изнутри чувство, что ОН так и не найден, он – мой покровитель, спаситель, поводырь. Эту одержимость мы будем называть любовью. А пока мы называем это любовью, мы так и не узнаем любви.

Человек, ищущий поводыря, просто не может жить счастливую наполненную жизнь. Он живет тщетным ожиданием, скидывая с себя ответственность за обретение своей зрелости, и ко всякому придуманному "родителю" пытается прилепиться всем своим бессилием. А того, кто не соглашается играть для него роль этого дешевого всезнающего владыки, величественно вещающего этакую безупречную истину, он с той же одержимостью будет проклинать и ненавидеть, с какой пылкостью прежде пытался его идеализировать и превознести. И все это от неистового негодования, что тот отказался играть роль главнокомандующего в "секте" этаких ведомых заблудших овечек. И это состояние поиска и тщетности ожиданий само по себе не закончится! Поскольку, не осознавая, почему и каким образом это работает, человек из инфантилизма своего будет упорно с наслаждением играть роль беспомощного, незаслуженно ущемленного, и стремиться воссоздать над собой наставническую управляющую им силу.

Да, пока ребенок маленький, до шести-семи лет очень важно, чтобы у него был образ родителя, который опекает его, удовлетворяет его зависимость. Целостность и независимость взрослого человека произрастает из удовлетворенной зависимости. И в этом смысле мы все с этой дырой внутри, с незакрытым опытом зависимости. Да, у нас не было родителя, который удовлетворил бы потребности маленького в заботе и внимании настолько, чтобы из этих отношений сформировался зрелый гармоничный человек. Из этих исковерканных отношений родителя и ребенка формируется человек, который в контроле и управлении видит опеку и защищенность, а не унизительный контроль и свою тупую исполнительность. Да, в наших головах страшная путаница. Презирая себя в роли узконаправленных тупых исполнителей, задыхаясь от липкой пресны однообразного прозябания, мы, тем не менее, с негасимым рвением пытаемся обрести себе новых начальников и правителей. То есть, мы не задаемся вопросом, откуда в нас такое исступлённое стремление всё заполучить себе каких-то идеальных фантасмагоричных правителей, где, оставаясь в роли деток в яслях, мы вдруг при этом стали бы чувствовать себя многогранными, реализованными, сложными, самобытными, интересными?! Невозможно оставаться в роли ведомой жертвы и при этом радоваться жизни самодостаточного творца. Нет, мы продолжаем во всяком ложном водительстве искать себе успокоение, в государственном ли, религиозном, неважно, но мы упорно продолжаем искать себе воспитателей, а потом недоуменно грозим кулачком в небо, что опять боги плохи, власти не те, родители сволочи.

Я понимаю, насколько разрозненными могут выглядеть поднятые здесь темы. Но наше фрагментарное мышление как раз и мешает нам видеть причины и следствия, как единое, как взаимозависимое, взаимопорождающее. А как же нам тогда размотать этот гордиев узел наследования страданий, если не увидеть боль индивидуума как боль всего общества. А боль поколения как боль всей истории человечества. Не обрести нам себя без глубокой работы с собой, без сложных вопросов к себе и не менее сложных ответов. Как бы мы ни верещали с перепугу: «Вот еще не хватало мне копаться в грязном белье своего прошлого!», нам придется дотошно детально покопаться в этом прошлом, потому что там заархивирован невыясненный опыт будущих осознаний. А покуда мы не проясним это, будет продолжаться эффект заевшей пластинки, передачи от родителя к ребенку архивов социальных программ, порождающих страдания.

Скоро будет вторая часть воспоминаний о моем детстве.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *